Летом сорок первого, как раз перед войной, отправил их в пионерский лагерь под Новогрудок – организовывали тогда впервые межрайонные пионерские лагеря. Мать не хотела пускать, боялась, известное дело, деревенская баба, сама дальше местечка нигде не бывала, а он уговорил, думал сделать девчушкам хорошее. Только поехали, а тут война. Прошло уже столько месяцев, а о них ни слуху ни духу. Мать, конечно, убивается, да и Морозу из-за всего этого тоже несладко, как-никак, а все же и его тут вина. Мучит совесть, а что поделаешь? Так и пропали девчонки.

Может, это и в самом деле не просто, если придерживаться каких-то там правил юриспруденции. Только немцы в таких случаях чихали на юриспруденцию. Каин и остальные рассуждали иначе. Если где обнаруживался вред немцам, они прикидывали по вероятности: кто мог его сделать. Выходило: тот или этот. Тогда и хватали того и этого вместе с их свояками и приятелями. Мол, одна шайка. И знаешь, редко ошибались, гады. Так и было. И если и ошибались, то не переиначивали, назад не отпускали. Карали всех скопом – и виноватых и невиновных.

Я только уперся на своем: лагерь менять не следует. Не знаю, что подумали тогда Селезнев и остальные, поверили в мое голословное заверение или очень уж не хотелось срываться невесть куда с насиженного места, а только намерились рискнуть, выждать с неделю. Решили, правда, выставить два дополнительных дозора – со стороны деревни и возле просеки в логу. И еще послали в Сельцо Гусака, у которого там проживал свояк, надежный, наш человек, чтобы проследить, как оно будет дальше. Вот от этого-то Гусака и от наших людей из местечка, а потом уже и от Павлика Миклашевича и стало известно, как развивались дальнейшие события в Сельце.

Теперь уже была половина десятого, автобус, наверно, давно прошел, на чем добираться до города, оставалось неизвестным. Но дорожные заботы лишь скользнули по краю моего сознания, едва затронув его, – мыслями же своими я целиком находился в давнем довоенном Сельце, к которому так неожиданно приобщился сегодня. А мой спутник, казалось, снова обиделся на меня, замкнулся, шел, как и там, по аллее в Сельце, впереди, а я молча тащился следом.

Реальными прототипами считаются Фернандо Мануэль Передос (по прозвищу Гальего), Ан-сельмо Эрнандо, Григорио Фуэнтес, капитан лодки Хемингуэя. Сам Хемингуэй писал, что отразил «черты характера одного знакомого старого рыбака из Касабланки». Можно сказать, что Сантьяго собирательный образ рыбака с северного побережья о. Куба, в районе Кохимара. Вместе с тем это образ-символ, в котором сильны романтические и фольклорные мотивы. С. вобрал в себя лучшие качества человеческой души — доброту, стойкость, мужество. Его простодушный, естественный героизм зиждется на удивительном переплетении смирения и гордости, что позволяет ему переносить тяготы и не признавать поражения. С. побежден, но не покоряется. Он родствен героям Дж.Лондона и Ф.Купера, обладает редкой выносливостью и целеустремленностью. Импульс его действий — естественное право человека на пищу, гордость «природного рыбака». В образе Сантьяго сохраняются черты хемингуэевского героя-игрока, но правила игры приобретают высший, метафизический смысл.