Искусство XX в., обогатившись достижениями модернизма, внесло немало коррективов в понимание термина “литературный герой”. Не всегда поведение героя объяснимо непременно конкретной социальной действительностью. В отдельных случаях он может интересовать писателя не как определенный человеческий характер, психологический тип, но как абстракция, как лицо, действующее в той или иной ситуации, которая нужна автору для проверки каких-либо собственных мыслей. Рассказы и повести Петрушевской – примеры нетрадиционной “другой” прозы, где отсутствует нарочитая дидактика, учительство по отношению к читателю, где, как и в драматургии “новой волны”, дается установка на игру, остраненность.

Вместе с другими представителями драматургии “новой волны” – А. Галиным, В. Славкиным, В. Мережко, Л. Разумовской – писательница продолжает развитие принципов театра А. Вампилова, сумевшего на уровне быта отразить драму социального застоя. В ее пьесах, как и в произведениях А. Вампилова, при отсутствии прямой назидательности, морализаторства, при наличии нескольких точек зрения на происходящее, сильны элементы остраненности, символики. Так, на первый взгляд “бытовая” пьеса “Уроки музыки” неожиданно заканчивается высвечивающимися над сценой гигантскими качелями, на которых “медленно и печально возносятся” Нина и Надя с детьми на руках. Движение качелей набирает ход, невозможно пройти среди их беспорядочного метания. Отец Николая становится на четвереньки и ползет на кухню. Сам Николай “все глубже уходит с головой в кресло и застывает почти в горизонтальном положении, задрав ноги кверху, чтобы отталкивать налетающие качели”.

Творчество поэта Даниила Андреева одновременно и глубоко традиционно, и уникально для русской литературы. Связанный с мистико-философской ветвью русской поэзии, он в 1950-е годы XX в. создает произведения, равных которым в национальной словесности еще не было. Духовные процессы конца XIX – начала XX в., которые могут быть названы “русским апокалипсисом”, находят в поэзии Д.Андреева единственное в своем роде выражение.

И. А. Бунин 10 сентября 1947 г. писал из Парижа известному литератору Н.Д. Телешову: “Дорогой Николай Дмитриевич, я только что прочитал книгу А. Твардовского (”Василий Теркин”) и не могу удержаться – прошу тебя, если ты знаком и встречаешься с ним, передать ему при случае, что я (читатель, как ты знаешь, придирчивый, требовательный) совершенно восхищен его талантом, – это поистине редкая книга: какая свобода, какая чудесная удаль, какая меткость, точность во всем и какой необыкновенный народный, солдатский язык – ни сучка, ни задоринки, ни единого фальшивого, готового, то есть литературно-пошлого слова. Возможно, что он останется автором только одной такой книги, начнет повторяться, писать хуже, но даже и это можно будет простить ему за “Теркина”". Эти слова стали для Александра Трифоновича дорогой радостью и поддержкой.

Для Тютчева Россия была не столько предметом любви, сколько веры — «в Россию можно только верить. Личные чувства его к родине были очень сложны и многоцветны. Было в них даже некоторое отчуждение, с другой стороны — благоговение к религиозному характеру народа: «всю тебя, земля родная,— в рабском виде Царь Небесный — исходил благословляя» ,— бывали в них, наконец, минутные увлечения самым обыкновенным шовинизмом.

Толстой начал свой путь как бесстрашный художник, по убоявшийся показать читателю всю сложность и противоречивость его души, его внутреннего мира, и он очень последовательно пришел затем к бесстрашию человека и гражданина, сказавшего людям о лжи той жизни, которой они живут, сказавшего правителям этой жизни о беззаконности и преступности их власти. Начало толстовского пути и в этом очень важном отношении предопределило весь путь Толстого.

Понятия и вещи и люди у Толстого теряют свою однозначность и цельность.  В одном из русских журналов 30-х годов писалось: «Психологические задачи о человеке всего более привлекают теперь наше внимание… Анатомия души есть паука века…»5′. -Это писалось более чем за 15 лет до появления «Детства» Толстого. Но в них, в этих слонах, можно обнаружить своеобразное предвидение того направления и той манеры, в которых «Детство» написано. Толстовская, «диалектика души» неотделима от «анатомии души». Толстой рассматривает всякое человеческое чувство, всякое душевное движение не в единстве, а в их составляющих. За внешним единством он отыскивает то скрытое внутреннее, что почти никогда не бывает единством, но есть противоречие и противоборство мотивов.