Для Тютчева Россия была не столько предметом любви, сколько веры — «в Россию можно только верить. Личные чувства его к родине были очень сложны и многоцветны. Было в них даже некоторое отчуждение, с другой стороны — благоговение к религиозному характеру народа: «всю тебя, земля родная,— в рабском виде Царь Небесный — исходил благословляя» ,— бывали в них, наконец, минутные увлечения самым обыкновенным шовинизмом.

Толстой начал свой путь как бесстрашный художник, по убоявшийся показать читателю всю сложность и противоречивость его души, его внутреннего мира, и он очень последовательно пришел затем к бесстрашию человека и гражданина, сказавшего людям о лжи той жизни, которой они живут, сказавшего правителям этой жизни о беззаконности и преступности их власти. Начало толстовского пути и в этом очень важном отношении предопределило весь путь Толстого.

Понятия и вещи и люди у Толстого теряют свою однозначность и цельность.  В одном из русских журналов 30-х годов писалось: «Психологические задачи о человеке всего более привлекают теперь наше внимание… Анатомия души есть паука века…»5′. -Это писалось более чем за 15 лет до появления «Детства» Толстого. Но в них, в этих слонах, можно обнаружить своеобразное предвидение того направления и той манеры, в которых «Детство» написано. Толстовская, «диалектика души» неотделима от «анатомии души». Толстой рассматривает всякое человеческое чувство, всякое душевное движение не в единстве, а в их составляющих. За внешним единством он отыскивает то скрытое внутреннее, что почти никогда не бывает единством, но есть противоречие и противоборство мотивов.

Необозримы просторы Сибири. «Сибирь! И лег и встал — и снова — вдоль полотна пути Сибирь». Так уж исторически сложилось, что испокон веков эта сторона России до обидного мало знала людей, «кому б была землей родимой!» И в слагавшихся веками «сибирских» песнях народ пел о том же:

Дети и война — нет более ужасного сближения противоположных вещей на свете», — напишет он в одном из своих очерков. И сколько их, детских судеб, исковерканных войной, повстречал он на дорогах войны! Детей, потерявших матерей, матерей, оплакивающих погибших на их глазах детей…

Часто говорилось о простоте и доступности поэзии Твардовского любому возрасту, не исключая тех, кому «от двух до пяти». Многие строки Твардовского уже давно входят в круг детского чтения. Но Твардовский все же остается поэтом «взрослым», обращенным к читателю, имеющему за плечами немалый житейский опыт. В свое время «детская» тема по-своему занимала и привлекала Твардовского. Более того, в 30-х годах он написал для детей два больших стихотворения «Молочный колхоз» (1933) и «На льдине» (1935), изданные даже отдельными книжками с картинками. А в 1933 году участвовал в работе над учебником для начальных классов (Л. А. Соколова, Н. М. Оглоблина Краевая учебная книга. Для школ Западной области. 1 и 2 год обучения. Стихотворный текст А. Т. Твардовского. Смоленск., 1933).

Нам бросается в глаза разительное сходство между заключительными строками поэмы и написанными  под  впечатлением  поездки  на  родину ранней осенью 1945 года очерком «В родных местах». Это подмечено многими исследователями. Вот что любопытно: герой к концу поэмы становится вновь безымянным. Перед нами — просто солдат. Это и Андрей Сивцов, и Михаил Худолеев («В родных местах»), и тот солдат, у которого «ни окошка нет, ни хаты, ни хозяйки … ни сынка» («Про солдата-сироту»), и солдат Михаила Исаковского, у кого «враги сожгли родную хату, сгубили всю его семью», — словом, труженик-солдат.