Все, кому случалось побывать в Смоленске, наверняка посетили курган Бессмертия в Реадовском парке. Этот величественный монумент на юго-западной окраине города создан руками самих жителей. Землю несли кто в чем мог со всей округи — отовсюду, где за двадцать шесть с половиной месяцев оккупации гитлеровские палачи расстреляли и замучили более 135 тысяч человек. Тогда, в 1943 году о мемориале и речи не было, но обо всем, что выпало на долю земляков, что претерпел «край, страдающий в плену», пришедший «вместе с нашею победой» Твардовский знал.

Время сохранило удивительный документ тех лет— дневниковую запись Бертольта Брехта, сделанную в дни разыгравшейся на родине Твардовского трагедии: «И день и ночь на заснеженных полях под Смоленском бушует бой за достоинство человека»1. Как это просто и точно: «за достоинство человека».

В 1946 году почти одно за другим появилось три полных издания «Книги про бойца», и герой ее пришел к читателю «гражданскому», как давний и любимый друг: о нем знали по радиопередачам и потому ждали с нетерпением. А за три месяца до подписания в печать первого издания «Книги про бойца» в письме В. В. Овечкину Твардовский сообщал: «Поэму («Лирическую хронику») «Дом у дороги» я худо ли, хорошо закончил»2, и 11 апреля был подписан к печати № 5—6 журнала «Знамя» с полным ее текстом. Летом того же года в издательстве «Московский рабочий» вышла небольшая книжечка: А. Твардовский. «Дом у дороги. Лирическая хроника. О родине. Стихи из записной книжки».

С первых глав полюбил читатель «Книгу про бойца», книгу о «правде сущей, правде прямо в душу бьющей». Красноречивое подтверждение тому — письма читателей, читателей всяких и разных, от такого требовательного и придирчивого, каким был любимый писатель Твардовского И. Бунин, до рядового бойца. Бунин познакомился с поэмой лишь в 1947 году и охарактеризовал ее как поистине редкую книгу, восторгаясь свободой, меткостью, точностью и необыкновенным народным, солдатским языком — «ни сучка, ни задоринки, ни единого фальшивого слова».

По словам самого автора, это случилось весной 1942 года, когда, приехав на какой-то срок в Москву, он, заглянув в свои тетрадки, решил «оживить» старого героя. Однако это отнюдь не означало механического решения уже когда-то поставленной задачи: «Глубина всенародно-исторического подвига в Отечественной войне, — отметил поэт, — с первого дня отличала ее от каких бы то ни было иных войн и тем более военных кампаний».

Месяцы суровой зимы на финском фронте в какой-то мере предварили впечатления Великой Отечественной войны. Там же в снегах Финляндии родился образ героя, прошедшего позднее всю Отечественную, ставшего как бы вторым «я» поэта, — Василия Теркина.

Твардовский, безусловно, не мог знать этих слов, когда писал «Своеобразие поэмы Твардовского «Муравия, старинная Муравская страна»», но как не случайно у него то, что гудящие над полем провода — в верхней строчке, а гремящие по рельсам поезда и текущие вдаль воды — в нижней. 11 каким бескрайним кажется нам поле, как необъятен простор, по которому текут вдаль реки и несутся поезда! Как мало слов и как много они говорят! А в следующей строфе: