27 ноября 1831 года в московском Большом театре шла впервые полностью комедия «Горе от ума». Фамусова играл Щепкин, Чацкого — любимец московской молодежи Мочалов. Мочалов давал очень реалистическую трактовку образа Чацкого. В его исполнении это был живой, пылкий юноша. Исполнение, как это часто случалось с Мочало-вым, было! не совсем ровно, но даже самые строгие критики находили, что в Минуты наивысшего подъема он играл прекрасно. В годы юности Лермонтова комедия Грибоедова «Горе от ума» возбуждала исключительный интерес. По свидетельству современников, ее читали, заучивали наизусть, переписывали во всех уголках России. Только в 1833 году- Николай I разрешил издать ее. Возможно, что это было вызвано стремлением ослабить интерес к пьесе, как к запрещенному плоду.

Остановимся на некоторых примерах. Образ раскрывается через речевую характеристику. Многословие, пустословие, погоня за дешёвой красивостью— вот отличительные признаки почтмейстера речи. «Уснащение» его речи заключалось в том, что ои наводняя без всякой надобности свой рассказ «множеством разных частиц», короче — слов-паразитов, как-то: сударь ты мой; эдакой какой-нибудь; знаете; понимаете; можете себе представить; относительно; так сказать; некоторым образом. Такие слова он «сыпал… мешками», и в глазах непритязательного и ограниченного городского общества, эта особенности его речи стяжала ему славу красноречивого человека.

Любопытно отметить, что Чичиков, стараясь учтивым обращением расположить к себе старуху, в тех же интересах пытается! местами в разговоре попасть в тон ей. Вот примеры. Когда Коробочка угощает Чичикова и говорит: «Ас чем прихлебнёте чайку? Во фляжке фруктовая», — он подхватывает это просторечное слово: «Хлебнём и фруктовой». Когда Коробочка спрашивает его: «Ведь вы, я чай, заседатель?», — Чичиков опять же поддерживает разговор, вставляя типичное для хозяйки словцо: «Чай, не заседатель».

Гоголь пишет о посещении Чичиковым городского общества чиновников: «О чём бы разговор ни был, он всегда умел поддержать его: шла ли речь о лошадином заводе, он говорил и о лошадином заводе; говорили ли о хороших собаках, и здесь он сообщал очень дельные замечания; трактовали ли касательно следствия, произведённого казённою палатою, — он показал, что ему небезызвестны и судейские проделки; было ли рассуждение о билиартной игре — и в билиартной игре не давал он промаха; говорили ли о добродетели, и о добродетели рассуждал он очень хорошо, даже со слезами да глазах; об выделке горячего вина, и в горячем вине знал он прок; о таможенных надсмотрщиках и чиновниках — и о них он судил так, как будто бы сам был и чиновником, и надсмотрщиком. Но замечательно, что он всё это умел облекать какою-то степенностью, умея хорошо держать себя.

Подозрительность Плюшкина великолепно проявляется и дальше, в его отношении к Прошке, Мавре и вообще к дворовым; Прошку он так аттестует Чичикову: «Попробуй что-нибудь положить — мигом украдёт», а самому Прошке он заявляет: «Вот попробуй-ка пойди в кладовую, а я тем временем из окна ставу глядеть». Мавре он говорит: «По глазам вижу, что подтибрила (бумажку)… врёшь, ты снесла пономарёнку». Дворовых он так характеризует: «Им ни в чём нельзя доверять». «Народ — такие воры». «У меня народ или вор или мошенник: в день так обберут, что и кафтана не на чем будет повесить».