Товары

Теория русской литературы

Книги могут нравиться или не нравиться. Но есть среди них такие, которые не попадают ни в одну из этих категорий, но представляют собой нечто большее, которые врезаются в память, становятся событием в жизни человека. Таким событием для меня стала книга Константина Воробьева «Убиты под Москвой». Я словно услышала тот голос:

В стихах, перепечатываемых из предыдущих сборников в последующие, Рубцов делает поправки, усиливающие минорные чувства. Интересна и показательна такая поправка в стихотворении "Отплытие". В сборнике "Душа хранит" конец второй строфы этого стихотворения звучал так: "Но глядя вдаль и вслушиваясь в звуки, я ни о чем еще не пожалел". Через год в книге "Сосен шум" строка оказалась измененной: "Я ни о чем еще не сожалел". Заменена всего одна буква, а смысловое значение изменилось очень существенно: "пожалел" выражает краткое, ограниченное во времени действие, явление, так сказать, одноразовое, а несовершенный вид "сожалел" говорит о постоянном, неограниченно длительном чувстве, состоянии души, а не действии даже. И таких замен у Рубцова немало.

Художнику, задумавшему историческую картину, нужно хорошо знать эпоху, в которую происходило событие. Когда Суриков приступил к работе над «Боярыней Морозовой», он прочитал много книг на эту тему, изучал памятники старины в музеях, ходил по Москве и жадно всматривался в Кремль, в храм Василия Блаженного. Он говорил: «Я на памятники, как на живых людей, смотрел, — расспрашивал их: «Вы видели, вы слышали, вы свидетели».

В контексте изучаемого феномена двойничества, с наибольшей остротой

Обнаружившегося на рубеже XIX-XX веков, мы обратимся к творчеству Сергея

Александровича Есенина, в художественном сознании которого данный феномен

Актуализируется особенно ярко. Мы попробуем проследить эволюцию

Самые популярные статьи:

Большая часть моего общения с Горьким протекла в обстановке почти деревенской, когда природный характер человека не заслонен обстоятельствами городской жизни.

День его начинался рано: он вставал часов в восемь утра и, выпив кофе и проглотив два сырых яйца, работал без перерыва до часу дня. В час полагался обед, который с послеобеденными разговорами растягивался часа на полтора. После этого Горького начинали вытаскивать на прогулку, от которой он всячески уклонялся. После прогулки он снова кидался к письменному столу — часов до семи вечера. Стол всегда был большой, просторный, и на нем в идеальном порядке были разложены письменные принадлежности. Алексей Максимович был любитель хорошей бумаги, разноцветных карандашей, новых перьев и ручек — стило никогда не употреблял. Тут же находился запас папирос и пестрый набор мундштуков — красных, желтых, зеленых. Курил он много.



Наверх