Новые сочинения

  • Товары

    Энрике Перес Эскрич

    26.06.2010

       Рядом с Фернаном Кавальеро могут быть поставлены два другие романиста, с которыми нам предстоит тецерь познакомить наших читателей. Первый из них -Энрике-Перес Эекрич, второй – Мануэль Фернандес-и-Гонзалес. Со стороны внешней формы, законченности исполнения и рельефности детальной живописи,  оба они значительно уступают Кавальеро, но за то на много превосходят его богатством фантазии, разнообразием мотивов, увлекательной живостью рассказа.

       Эскрич по происхождению каталонец, с самых юных лет он уже отличался твердой волей, терпением и настойчивостью в труде, помогавшими ему бороться со всеми неблагоприятными условиями жизни вначале его литературного поприща.

       В одном из своих последних романов (Зависть), изданном в 1873 г., Эскрич вспоминает об этом трудном времени и с любовью возвращается к прошлому. Вот что говорит он:

       “Живо помню, до мельчайших подробностей, все, что относится к моему первому знакомству с Мадридом в 1853 году. Имущество мое было очень скудно, когда я вступил в этот город: синий поношенный фрак на плечах, два пиастра в жилетном кармане, a на дне чемодана  рукописная драма, o которой теперь я желал бы забыть.

       Одному Богу известно, сколько различных невзгод, и нравственных, и физических, — пришлось мне вынести за время трехлетнего литературного искуса, в том тяжком перебивание со дня на день, какое нередко выпадает на долю мечтателям o славе.

       В этот злосчастный период я с замиранием сердца просматривал каждую театральную афишу, возвещавшую o появлении какой ни будь новой пьесы, и с безнадежным вздохом, с затаенной завистью восклицал про себя:

       – Вот, ведь, удается же другим!

       Со временем, однако, дошла очередь и до меня: на сцене ставилась моя первая пьеса, и мое имя должно было появиться на всех мадридских уличных столбах.

       То был великий, знаменательный день в моей жизни. Проснулся я рано, еще за долго до рассвета, a лишь только солнце позолотило восток, уже вышел на улицу и поспешил к ближайшему перекрестку, где обыкновенно наклеивались всякие объявления. Но разносчик афиш, конечно, не подозревая o моем нетерпении, заставил прождать себя более часа.

       Наконец,  слава Богу, вот и он показался вдали со своей обычной лесенкой на плече, с толстой пачкой афиш под мышкой и небольшой ведерком с клеем в правой руке.

       Как и всегда, наружность этого человека не представляла никакой привлекательности; однако, несмотря на его истрепанную блузу, бесчисленные заплаты на штанах, засаленный картуз и общую невзрачность, он производил на меня в эту минуту, может быть, не менее сильное обаяние, чем Парис на Елену, Беатриче на Данте, или на Рафаэля – Форнарина.

       Приставив к столбу свою лесенку, он поднялся на несколько ступенек и стал приклеивать одну из афиш.

       Я отвернулся в сторону, стараясь не глядеть на процесс этой работы, чтобы потом уже сразу, внимательно прочитать весь листок, от первого слова на нем до последнего, и тем увеличить предстоявшее наслаждение. Вдруг… О, несчастие из несчастий!.. Когда я прежде всего жадно устремил глаза на место, где должно было выделяться крупными буквами мое авторское имя, кровь оледенела в моих жилах, по всему телу выступил холодный пот, в глазах помутилось… То было состояние, близкое с обмороку.

       После заглавных слов — Театр del Princiре и проч… афиша гласила: “Второе представление, игранной с громадным успехом, стихотворной драмы в трех действиях — Горькая Доля. Дона Эзебио-Переса Шкриха.

       Не помня себя, я порывисто бросился к столбу, схватил за край только что наклеенную афишу и оторвал от нее ту часть, где так варварски было искажено мое имя.

       Дело в том, что, благодаря нерадению, или безграмотности наборщика, Энрике превратился в Эзебие, a из фамилии вышло уж нечто совсем невозможное, даже неудобочитаемое.

       Узнав адрес типографии, означенный на афише, я, как безумный, устремился туда, чтобы потребовать отчета за такое небрежное отношение к моей будущей славе.

       Войдя в контору, я уже едва переводил дух от усталости и долго не мог проговорить ни единого слова; наконец, торопясь и путаясь, все-таки объяснил хозяину кто я, и что мне нужно. Тогда, с любезной готовностью, возбудившей в глубине моего сердца живейшую признательность, он приказал тотчас же набрать другую афишу, где все мои собственные имена были воспроизведены в том самом виде, как они значатся в метрическом свидетельстве. Все мое счастье заключалось теперь в этих розоватых полосках бумаги, вылетавших из типографского станка.

       Между тем послали за разносчиком афиш, a к полудню от оскорбившей меня ошибки наборщика не осталось уже никаких следов.

       С того памятного дня по настоящее время, я написал тридцать три театральные пьесы и тридцать томов разнообразной беллетристики, т. е. вполне достиг того, к чему так горячо стремился в 1853 году.

       Мое перо, и только оно одно, дает мне средства к жизни; никогда не пускался я в аферы на политическом рынке, никогда не состоял ни на какой службе, надеюсь и впредь, с помощью Божией, обходиться без всяких подобных подспорий. Плодов моего труда вполне достаточно, чтобы оставаться независимым и не бояться за будущность своих детей. Словом тяжелые времена для меня миновали, казалось бы, надо радоваться, a между тем воспоминания o них всегда вызывают тоскливое чувство, похожее на сожаление o чем-то дорогом, безвозвратно утраченном. Да, мне мила та далекая пора, когда я был литературным пролетарием, питался иллюзиями, зачастую не имея ни одного реала в кармане, и не знал, беззаботно засыпая, удостоили добыть хлеба насущного на завтрашний день.

       Видно, счастье то заключается во внутреннем мире человека, a не вне его”.

       Эта выдержка достаточно характеризует самого Эскрича; что же касается тридцати томов повестей и романов, o которых он упоминает, то им принадлежит довольно видное место в испанской литературе. Они полны драматических положений и фактического интереса, в них много жизни, богатства фантазии, но нет того, что составляет сущность художественного произведения;  типичной обрисовки характеров, глубокого анализа сердца человеческого и все освещающей философской мысли. Отсутствие литературного идеала y автора также сказывается во всем его творчестве, и всюду замечается его недостаточность обработки, какая-то неопределенность и незаконченность. Иногда он пытается идти по следам Эдгара Поэ, или Гоффмана; так, например, его фантастическая повесть Дьявольская скрипка представляет очень удачное подражание последнему, но с писателями психологами в духе Бальзака, или Диккенса, в нем нет ничего общего, и усвоенный им жанр скорее напоминает Александра Дюма.

    Страницы: 1 2

    Понравилось сочинение » Энрике Перес Эскрич, тогда жми кнопку

  • Рубрика: Пересказы содержаний произведений

  • Самые популярные статьи:



    Домашнее задание на тему: Энрике Перес Эскрич.

    
    Наверх