«Театральный роман» Булгакова. Глава я познаю истину

9.05.2010

Удивительно устроена человеческая память. Ведь вот, кажется, и недавно все это было, а между тем восстановить события стройно и последовательно нет никакой возможности. Выпали звенья из цепи! Кой-что вспоминаешь, прямо так и загорится перед глазами, а прочее раскрошилось, рассыпалось, и только одна труха и какой-то дождик в памяти. Да, впрочем, труха и есть. Дождик? Дождик? Ну, месяц, стало быть, который пошел вслед за пьяной ночью, был ноябрь. Ну, тут, конечно, дождь вперемежку с липким снегом. Ну, вы Москву знаете, надо полагать? Стало быть, описывать ее нечего. Чрезвычайно нехорошо на ее улицах в ноябре. И в учреждениях тоже нехорошо.

Но это бы еще с

полгоря, худо, когда дома нехорошо. Чем, скажите мне, выводить пятна

с одежды? Я пробовал и так и эдак, и тем и другим. И ведь

удивительная вещь: например, намочишь бензином, и чудный

результат – пятно тает, тает и исчезает. Человек счастлив, ибо ничто

так не мучает, как пятно на одежде. Неаккуратно, нехорошо, портит

нервы. Повесишь пиджак на гвоздик, утром встанешь – пятно на прежнем

месте и пахнет чуть-чуть бензином. То же самое после кипятку, спитого

чаю, одеколону. Вот чертовщина! Начинаешь злиться, дергаться, но

ничего не сделаешь. Нет, видно, кто посадил себе пятно на одежду, так

уж с ним и будет ходить до тех самых пор, пока не сгниет и не будет

сброшен навсегда самый костюм. Мне-то теперь уж все равло – но другим

пожелаю, чтобы их было как можно меньше.

Итак, я выводил пятно и не вывел, потом, помнится, все

лопались шнурки на ботинках, кашлял и ежедневно ходил в “Вестник”,

страдал от сырости и бессонницы, а читал как попало и бог знает что.

Обстоятельства же сложились так, что людей возле меня не стало.

Ликоспастов почему-то уехал на Кавказ, приятеля моего, у которого я

похищал револьвер, перевели на службу в Ленинград, а Бомбардов

заболел воспалением почек, и его поместили в лечебницу. Изредка я

ходил его навещать, но ему, конечно, было не до разговоров о театре.

И понимал он, конечно, что как-никак, а после случая с “Черным

снегом” дотрагиваться до этой темы не следует, а до почек можно,

потому что здесь все-таки возможны всякие утешения. Поэтому о почках

и говорили, даже Кли в шуточном плане вспоминали, но было как-то

невесело.

Всякий раз, впрочем, как я видел Бомбардова, я вспоминал о

театре, но находил в себе достаточно воли, чтобы ни о чем его не

спросить. Я поклялся себе вообще не думать о театре, но клятва эта,

конечно, нелепая. Думать запретить нельзя. Но можно запретить

справляться о театре. И это я себе запретил.

А театр как будто умер и совершенно не давал о себе знать.

Никаких известий из него не приходило. От людей, повторяю, удалился.

Ходил в букинистические лавки и по временам сидел на корточках, в

полутьме, роясь в пыльных журналах и, помнится, видел чудесную

картинку… триумфальная арка…

Тем временем дожди прекратились, и совершенно неожиданно

ударил мороз. Окно разделало узором в моей мансарде, и, сидя у окна и

дыша на двугривенный и отпечатывая его на обледеневшей поверхности, я

понял, что писать пьесы и не играть

их – невозможно.

Однако из-под полу по вечерам доносился вальс, один и тот же

(кто-то разучивал его), и вальс этот порождал картинки в коробочке,

довольно странные и редкие. Так, например, мне казалось, что внизу

притон курильщиков опиума, и даже складывалось нечто, что я развязно

мысленно называл – “третьим действием”. Именно сизый дым, женщина с

асимметричным лицом, какой-то фрачник, отравленный дымом, и

подкрадывающийся к нему с финским отточенным ножом человек с лимонным

лицом и раскосыми глазами. Удар ножом, поток крови. Бред, как видите!

Чепуха! И куда отнести пьесу, в которой подобное третье

действие? Да я и не записывал

придуманное. Возникает вопрос, конечно, и прежде всего он возникает у

меня самого – почему человек, закопавший самого себя в мансарде,

потерпевший крупную неудачу, да еще и меланхолик (это-то я понимаю,

не беспокойтесь), не сделал вторичной попытки лишить себя

жизни?

Признаюсь прямо: первый опыт вызвал какое-то отвращение к

этому насильственному акту. Это, если говорить обо мне. Но истинная

причина, конечно, не в этом. Всему приходит час. Впрочем, не будем

распространяться на эту тему.

Что касается внешнего мира, то все-таки вовсе отрезаться от

него невозможно, и давал он себя знать потому, что в тот период

времени, когда я получал от Гавриила Степановича то пятьдесят, то сто

рублей, я подписался на три театральных журнала и на “Вечернюю

Москву”.

И приходили номера этих журналов более или менее аккуратно.

Просматривая отдел “Театральные новости”, я нет-нет да и натыкался на

известия о моих знакомых.

Так, пятнадцатого декабря прочитал:

“Известный писатель Измаил Александрович Бондаревский

заканчивает пьесу “Монмартрские ножи”, из жизни эмиграции. Пьеса, по

слухам, будет предоставлена автором Старому Театру”.

Семнадцатого я развернул газету и наткнулся на следующее

известие:

“Известный писатель Е. Агап>енов усиленно работает над

комедией “Деверь” по заказу Театра Дружной Когорты”.

Двадцать второго было напечатано:

“Драматург Клинкер в беседе с нашим сотрудником поделился

сообщением о пьесе, которую он намерен предоставить Независимому

Театру. Альберт Альбертович сообщил, что пьеса его представляет собою

широко развернутое полотно гражданской войны под Касимовым. Пьеса

называется условно “Приступ”.

А дальше как бы град пошел: и двадцать первого, и двадцать

четвертого, и двадцать шестого. Газета – и в ней на третьей полосе

мутноватое изображение молодого человека, с необыкновенно мрачной

головой и как бы бодающего кого-то, и сообщение, что это Прок И. С.

Драма. Кончает третий акт.

Жвенко Онисим. Анбакомов. Четыре, пять актов.

Второго января и я обиделся.

Было напечатано:

“Консультант М.Панин созвал совещание в Независимом Театре

группы драматургов. Тема – сочинение современной

пьесы для Независимого Театра”.

Заметка была озаглавлена “Пора, давно пора!”, и в ней

выражалось сожаление и укоризна Независимому Театру в том, что он

единственный из всех театров до сих пор еще не поставил ни одной

современной пьесы, отображающей нашу эпоху. “А между тем, – писала

газета, – именно он, и преимущественно он, Независимый Театр, как

никакой другой, в состоянии достойным образом раскрыть пьесу

современного драматурга, ежели за это раскрытие возьмутся такие

мастера, как Иван Васильевич и Аристарх Платонович”.

Далее следовали справедливые укоры и по адресу драматургов,

не удосужившихся до сих пор создать произведение, достойное

Независимого Театра.

Я приобрел привычку разговаривать с самим собой.

- Позвольте, – обиженно надувая губы, бормотал я, – как это

никто не написал пьесу? А мост? А гармоника? Кровь на затоптанном

снегу?

Вьюга посвистывала за окном, мне казалось, что во вьюге за

окном все тот же проклятый мост, что гармоника поет и слышны сухие

выстрелы.

Чай остывал в стакане, со страницы газеты глядело на меня

лицо с бакенбардами. Ниже была напечатана телеграмма, присланная

Аристархом Платоновичем совещанию:

“Телом в Калькутте, душою с вами”.

- Ишь какая жизнь кипит там, гудит, как в плотине, – шептал я,

зевая, – а я как будто погребен.

Ночь уплывает, уплывает и завтрашний день, уплывут они все,

сколько их будет отпущено, и ничего не останется, кроме

неудачи.

Хромая, гладя больное колено, я тащился к дивану, начинал

снимать пиджак, ежился от холода, заводил часы.

Так прошло много ночей, их я помню, но как-то все

скопом, – было холодно спать. Дни же как будто вымыло из

памяти – ничего не помню.

Так тянулось до конца января, и вот тут отчетливо я помню

сон, приснившийся в ночь с двадцатого на двадцать

первое.

Громадный зал во дворце, и будто бы иду по залу. В

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7

Понравилось сочинение » «Театральный роман» Булгакова. Глава я познаю истину, тогда жми кнопку

  • Рубрика: Краткие изложения сюжета произведений

  • Самые популярные статьи:



    Домашнее задание на тему: «Театральный роман» Булгакова. Глава я познаю истину.

    
    Наверх