Новые сочинения

  • Товары

    Убийство С. Есенина. Часть вторая

    20.04.2010

    Фильмы Петрова нам неизвестны, но по некоторым протоколам собраний “коллектива” ГПУ известен его цензурно-идеологический раж. Он часто менял профсоюзные книжки. К примеру, в 1928-м числился членом профсоюза работников искусства (Рабис) по удостоверению №24476. В 1929-м – № 38598. Бланки подлинных книжек этого и других цеховых профсоюзов, расчетные книжки, оттиски печатей и другие документы ГПУ всегда имело в достатке и легко делало “артистов” и “режиссеров”. Приведем лишь два доказательства из многих имеющихся.

    1/Х-1924                                      СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО

    В Севзапкино

    Ленинградский Губотдеп Госпопитупраепения просит выдать предъявителю сего 10 штук (десять) чистых бланков за подписями и печатью для секретно-оперативных работ под-ответственность начальника ЛГО 0/777.

    Начальник Ленинерадскоео Губотдепа ОГПУ           И. Леонов

    “Засветившийся” И. Л. Леонов был, как уже говорилось, правой рукой главы местных чекистов. Его основная обязанность в 1925 году – начальник секретно-оперативной группы (СОЧ) ГПУ. Иногда Леонова замещал Райский. Фамилии Петрова и “понятого” П. Н. Медведева не случайно фигурируют рядом. “Артист-режиссер” и “педагог” могли часто встречаться на ул. Комиссаровской, 7/1, где располагались Политконтроль ГПУ и чекистская школа. Прослеживается и связь Петрова с Вольфом Эрлихом. Последний в одном из своих стишков упоминает друга школьных лет Перкина, который, в свою очередь, знался с “режиссером”. Дело в том, что в 1923-1924 годах Петров, очевидно с конспиративными целями, снимал квартиру (№ 7, позже № 12) в доме № 12 по улице Верейской. Так вот, в 7-й жил и Борис Яковлевич Перкин, студент-политехник, с женой Марией Яковлевной, учившейся в ЛГУ. Внешне все выглядит пристойно: наборщик типографии РККА Петров (удостоверение № 3223-82) мирно обитает с супругой Марией Васильевной Капустиной, но его выдает подпись-автограф, хорошо нам знакомый по вычурной завитушности; его дражайшая “половина”, Петрова Зоя Константиновна, расписавшись другой фамилией, не могла изменить начертания букв, также легко узнаваемых по известным ее каракулям. Думаем, Б. Я. Перкин исполнял при Петрове обязанности связного и, когда возникала необходимость, информировал Эрлиха. Однажды, 3 февраля 1925 года, в протоколе приема новых членов профсоюза Совработников (председатель П. Н. Медведев) рядом с именем “киношника” возникло имя Г. Ф. Устинова, что лишь усиливает уверенность в причастности Петрова к “делу Есенине”. О многом можно догадываться по квартирным соседям Петрова. Прежде всего, это секретарь Гублита А. М. Карпов, имевший в 1924 году удостоверение ГПУ; он держал в своих руках все ленинградские цензурные нити и, не ошибемся, дирижировал газетной пачкотней на замученного Есенина. В одной квартире с Петровым отдыхала от службы в 3-м полку войск ГПУ переписчица Нина Александровна Ширяева-Крамер. Мы уже говорили, – в этот полк наведывался Петров со своими агиттирадами.Чужую почтовую переписку цедила для лжережиссера его соседка по комнате в той же 8-й квартире, Минна Семеновна Бомбей, служившая на Главпочтамте, позже не раз менявшая свои удостоверения. Рядышком с нашим героем, в квартире № 10, как уже отмечалось, восстанавливал свои коммунистические потенции преподаватель университета им Зиновьева Рейнгольд Иванович Изак, активно упрятывавший милиционера Николая Горбова в тюрьму.

     

    29 декабря 1925 года ленинградская вечерняя “Красная газета” напечатала ставшие печально известными строки:

    До свиданья, друг мой, до свиданья.

    Милый мой, ты у меня в груди.

    Обещает встречу впереди.

    Под стихотворением имя Сергея Есенина и дата “27 декабря”. В дискуссиях “Убийство или самоубийство?” это послание играет важнейшую роль, приводя в смущение сторонников версии преступления” В большинстве своем авторы разоблачительных статей автографа (?) этой последней есенинской “песни” не видели, так как его до сих пор строжайше охраняют, и открывался он глазам исследователей (оставивших свои подписи) за 70 лет (1927-1994) не более 15 раз. Историю появления “До свиданья…” поведали Вольф Эрлих и Георгий Устинов. История этого такова: ранним утром 27 декабря поэт передал первому из названных приятелей рукописный листок, попросив не спешить знакомиться с “подарком”. “Стихотворение вместе с Устиновым мы прочли только на следующий день, – утверждал Эрлих. – В суматохе и сутолоке я забыл о нем”. Последняя оговорка многих не только смутила, но и возмутила. Устинов   в “Красной газете” (1925, 29 декабря) сделал жест в сторону: “..товарищ этот просил стих не опубликовывать, потому что так хотел Есенин, пока он жив…” Других свидетелей рождения предсмертной элегии мы не знаем, а верить этим двум, как уже было доказано, нельзя. Так думали наиболее внимательные и чуткие современники. Художник Василий Семенович Сварог (1883-1946), рисовавший мертвого поэта, не сомневался в злодеянии и финал его представлял так (в устной передаче журналиста И. С. Хейсина); “Вешали второпях, уже глубокой ночью, и это было непросто на вертикальном стояке. Когда разбежались, остался Эрлих, чтобы что-то проверить и подготовить для версии о самоубийстве… Он же и положил на стол, на видное место, это стихотворение – “До свиданья, друг мой, до свиданья…” Очень странное стихотворение…”. Пожалуй, профессионально наблюдательный Сварог во всем прав, за исключением соображения о демонстрации Эрлихом “убийственного” послания. В этом просто не было необходимости – “подлинника” никто из посторонних тогда не видел. Более того, мы склонны считать, что его не видел в глаза даже сам “Вова” – ему, мелкой гэпэушной сошке, отводилась роль механического рупора версии преступников.

    В газетах о стихотворении сообщалось сумбурно, авторы писали всяк на свой лад. В “Последних новостях” (Париж, 1925, 30 декабря) в информации ТАСС от 29 декабря говорилось: “На столе найдено начатое стихотворение, написанное кровью”. Тассовец, конечно же с чьих-то слов, определил -степень завершенности послания и, не видя его, дал ему “кровавую” характеристику. О неосведомленности журналиста свидетельствует и такая его фраза: “Поэту было только 22 года”

    Заметьте, – так же, как назойливо лжесвидетели “поселяли” Есенина в “Англетере”, с такой же настырностью желтые писаки сообщали о “До свиданья…” Причем сообщали по-разному. Спешившая всех опередить вульгарная “Новая вечерняя газета” 29 декабря, когда еще полной согласованности в действиях убийцы и их укрывателей не наметилось, информировала нейтрально: “На небольшом письменном столе лежала синяя обложка с надписью “Нужные бумаги”. В ней была старая переписка пота”. Миф о предсмертном послании уже родился, но еще не обрел законченную форму.

    Очевидно, более всего читателя повергала в недоумение наша гипотеза о “забывчивом” Эрлихе, в глаза не видевшем адресованного ему послания. Ничего дерзкого в таком предположении нет. Во-первых, откуда известно, что стихотворение посвящено “Вове”? От него самого. Но даже малейшего доверия он не заслуживает. Во-вторых, “До свиданья…” в виденной нами рукописи не датировано. В-третьих, обратите внимание, Эрлих о нем поначалу нигде не распространяется, и это говорит не о его скромности, а об отчужденности “милого друга” от кем-то наспех сочиненного восьмистишья. Эрлих отличался крайним тщеславием, и непонятно его равнодушие к строкам, удержавшим этого типа на плаву известности.

    Страницы: 1 2 3 4

    Понравилось сочинение » Убийство С. Есенина. Часть вторая, тогда жми кнопку

  • Рубрика: Школьные сочинения по русской литературе

  • Самые популярные статьи:



    Домашнее задание на тему: Убийство С. Есенина. Часть вторая.

    
    Наверх